Журнал социологии и
социальной антропологии
The Journal of Sociology
and social anthropology
1998 год, том I,   выпуск 3.

П. А. Сорокин

ОБЯЗАННОСТИ ВЛАСТИ
И ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАНИНА
*

ЗАДАЧИ ВЕДОМСТВА
НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ СОЦИОЛОГА

СЛАВЯНОФИЛЬСТВО НАИЗНАНКУ


ОБЯЗАННОСТИ ВЛАСТИ И ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАНИНА

В полицейском государстве между гражданином и властью лежит пропасть. Взаимоотношение между ними вполне ясно и определенно: власть и ее носители приказывают, поданный, обыватель ― подчиняется. На стороне первых ― право государства, на стороне второго ― безусловная обязанность подчинения. Не только высшие носители власти, но и каждый чиновник, по выражению Майера, в отношении к подданному тоже своего рода король: подданный должен беспрекословно подчиняться ему во всем, что он прикажет. (O. Mayer. ‘Le droit admin.‘ 1, 46). Короче ― здесь даны господская власть и бесправный обыватель.

Иначе обстоит дело в правовом государстве. Здесь нет и не может быть таких отношений, здесь нет места господской власти. Она заменяется здесь социально ― cлужебной властью. Носителем власти, должностным лицом здесь является тот, кто взял на себя обязанность общественного служения. Именно эта черта и является основной чертой, выделяющей должностное лицо от гражданина. Министр, чиновник, член земской управы, городской думы и т. п. ― все это носители власти, должностные лица, ибо они взяли на себя обязанность социального служения, не безграничного господства, а именно служения общественному благу и интересам.

Но раз так, то встает вопрос: чем же отличаются носители власти, должностные лица от граждан?

В юридической литературе на этот счет был предложен ряд признаков, но все они оказались негодными. Итог развития юридической мысли по этому вопросу таков: между гражданином и должностным лицом, носителем власти, нет никакого различия, всякое должностное лицо ― гражданин и всякий гражданин ― должностное лицо.

Такому решению много способствовали теории французских административистов и государствоведов ― теория Дюги и теория Жеза. Дюги, усматривая характерную черту носителя власти в обязательной службе на общую пользу, указал, что к должностным лицам относятся косвенно не только те, кто участвует в этой службе “постоянным и нормальным образом”, но и agents employes, простые служащие (Duguit: Traite, 1, 426 - 9). Жез пошел дальше и отнес к должностным лицам всех сотрудничающих в деле общественного служения (les auxiliaires, 9, Jeze: Cours de droit publique, 391).

Но раз это так, то разве не каждый гражданин должен участвовать, и участвует в деле общественного служения? Разве солдат, защищающий родину, не служит на общую пользу? Разве крестьянин, трудолюбиво обрабатывающий поля, что не менее необходимо для общежития, чем деятельность губернатора, не участвует в деле общественного служения? То же можно сказать и о рабочем, ученом, артисте, враче, педагоге и т. д., добросовестно выполняющих свои обязанности. Разве их работа не есть работа служения общественным интересам?

В силу сказанного немудрено, что теперь юридическая мысль пришла к положению: всякое должностное лицо, носитель власти - гражданин, и всякий гражданин - должностное лицо.

Это положение точно и вполне правильно было cформулировано в нашей литературе А. И. Елистратовым (Вопросы админ. права, 76 - 89).

Раз это так, то отсюда само собой следуют выводы:

1) В правовом государстве всякий гражданин является участником власти, поскольку он служит делу общественного блага.

2) В силу этого он несет на себе все права власти, но вместе с ними и все обязанности, вытекающие из принципа социального служения.

Остановимся на этом выводе. Он заслуживает внимания в данное время.

Россия только что перешла от состояния полицейского государства к правовому. Место господской власти заняла у нас социально-служебная власть. Место бесправного обывателя, не несшего на себе никакой ответственности за судьбы всего государства, занял полноправный гражданин, имеющий все права власти, должностного лица, но вместе с ними и всю ответственность, все обязанности последнего.

К великому сожалению, эта аксиома недостаточно осознана не только широкими слоями населения, но и многими руководителями последнего. Правовая психика их претерпела сдвиг, но сдвиг односторонний. Сознание своих полномочий, сознание своих прав вошло в правовую психику, а сознание связанных с ними обязанностей не проникло вовсе или проникло в недостаточной мере.

Этим объясняется ряд явлений, наблюдающихся в наши дни: ответственность за судьбы страны возлагается лишь на центральную власть, а на самих себя ее брать не хотят. Требование социального служения предъявляется к власти в полной мере, ее контролируют, ее упрекают, указывают ее ошибки, вмешиваются в ее действия, то нее требуют одного, другого, третьего и т. д., но в то же время это требование в недостаточной мере предъявляется гражданами и их руководителями к самим себе.

Разве является социально-служебным поведение тех групп, которые только разрушают и критикуют, но ничего не создают?

Разве социальное служение представляют сотни тех поступков, которые дезорганизуют жизнь страны и армии?

Разве можно назвать социально-полезными те в иных условиях вполне законные требования, которые то тут, то там предъявляются к власти и отдельными группами, и классами, и лицами, требования, удовлетворение которых явно и очевидно возможно лишь за счет тоже законных интересов других групп, и классов, и лиц?

Есть в наше время и такие лица, которые знают только требования и знать ничего не хотят об обязанностях.

Короче говоря: в итоге перехода к новому устрою наблюдается гипертрофия сознания своих прав гражданами и атрофия сознания своих обязанностей и наоборот: преувеличенное сознание обязанностей власти и недостаточное сознание ее прав.

Такая односторонность понятна, но она малоутешительна. Эти именно условия благоприятствуют опасному распадению общества, росту в нем анархии и всех ее последствий.

Прав граждан теперь никто не оспаривает, но вытекающие из них обязанности многими забываются.

Подлинное же понятие гражданина требует того и другого. Тем именно, что он сознает не только свои права, но и обязанности, умеет не только предъявлять требования к другим, но и к себе самому, гражданин отличается от деспота ― с одной стороны, и от взбунтовавшего раба ― с другой...

Каждый гражданин ― носитель власти в известном объеме, в том, который диктуется принципом социального служения, откуда и следует, что иерархия власти и ее органов не исключается этой конструкцией, но поэтому же он несет на себе и всю ответственность и все обязанности власти, соответственно его общественной функции.

Если это положение будет осознано всеми ― Россия спасена, если нет ― ее судьбы подвергаются опасности. Но если последнее наступит, виноватой будет не только власть, но и все те граждане, которые недостаточно осознали и осуществляли лежащие на них обязанности.

Закончим сказанное положением: гражданину ― вся полнота власти, но и вся полнота обязанностей!


*Питирим Сорокин. “Воля Народа”. №3, 1 мая 1917 г.

Ссылки на источники в статьях П.А. Сорокина сохранены в первоначальном виде.


ЗАДАЧИ ВЕДОМСТВА НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ*

В ряду множества кризисов, переживаемых теперь государством, едва ли не самым острым кризисом является кризис культурных сил, кризис знания. Теперь, когда революция потребовала напряжения всех культурных сил страны, этот недостаток культурности, образованности и знания почувствовалися особенно остро. Нет людей, нет знающих свое дело работников. Их не хватает. Наличным культурным силам приходится разрываться, прыгать выше своей головы, брать на себя больше того, что они в состоянии выполнить. Отовсюду несется вопль: дайте специалиста, дайте агитатора, пришлите работника, лектора, инженера, техника, организатора, инструктора и т.д. и т.п. Сил нет. Запас высшего богатства ― знания оказался слишком ничтожным. Долгие годы сознательно воспитываемая в невежестве страна не успела накопить в сколько-нибудь достаточной сумме это богатство. И теперь приходится ей расплачиваться за это. Ряд важнейших общественных функций приходится брать на себя лицам, заведомо неподготовленным. Плохо ли, хорошо ли это, ― доказывать не приходится. Всякая демагогия, не имеющая возможности привиться в стране культурной, у нас процветает и приносит пышные плоды в виде бесконечных эксцессов, то больших, то малых. Сотни кризисов, которые не имели бы места при достаточном запасе знания, у нас стали бытовым явлением и с каждым днем растут, с каждым днем обостряются.

Нужно ли после этого доказывать, что так не может и не должно быть в будущем. Развитие и культивирование знаний в нашей Родине ― задача очередная, неотложная и, быть может, важнейшая из важнейших.

Понятна, поэтому, вся значительность той роли, которую теперь должно выполнить министерство народного просвещения. От самого общества и от этого ведомства в значительной степени теперь зависят судьбы будущих поколений России и самой России.

Если мы не хотим по-прежнему плестись в хвосте культурных государств, если не желаем по-прежнему оставаться “дикими скифами”, мы должны сделать все возможное, чтобы наверстать потерянное время и хоть отчасти догнать наших западных соседей. Очевидно, этого нельзя будет достигнуть, если, по-прежнему, мы будем только кое-как заботиться о народном просвещении, если, по-прежнему, будем в обрез ассигновать на все ничтожные суммы, если по заведенному обычаю будем подавлять частную инициативу, ставить препятствия для широких народных масс в их стремлении к среднему и высшему образованию, пичкать головы учащихся ненужными сведениями, не давая им необходимого, и т. д.

Короче говоря, и общество, и ведомство просвещения должны расстаться с былой постановкой образования в государстве, пересмотреть всю укоренившуюся систему и перестроить ее сверху до низу заново.

В ряду множества мер, необходимых для достижения этой задачи, основными, с нашей точки зрения, являются:

1) Полный пересмотр программ низших, средних и высших учебных заведений, удаление оттуда всего ненужного, введение ряда новых предметов и интенсификация как преподавания, так и усвоения преподанного. Не входя здесь по существу в рассмотрение этого вопроса можно, однако, сказать, что при надлежащем решении этой задачи возможно было бы усвоение всего курса средней школы в течение времени, по крайней мере, вдвое меньше, чем теперь. Проекты подобных новых программ имеются и в западно-европейской, и в русской литературе. Укажем хотя бы на проект, составленный еще в 1905 году Овсяниковым и Шохюр-Троцким.

2) Приведение в систему самих школ с целью предоставления полной возможности перехода из низшей в среднюю, из последней ― в высшую. Эта цель достижима двумя путями: а) упорядочение самой системы, удаления всяких препятствий, существующих теперь и не позволяющих лицу, сплошь и рядом подготовленному, из-за отсутствия диплома поступать в среднюю и высшую школу. Пора покончить с этим вредным предрассудком. Теперь, например, кончившие учительские семинарии и учительские институты не могут поступать в университет из-за отсутствия “аттестата зрелости”. Кому же, однако, неизвестно, что сплошь и рядом они бывают гораздо подготовленнее, чем множество “дипломников”.

Кому же неизвестно, что сплошь и рядом мы встречаем множество лиц без всякого диплома, для которых двери высшей школы закрыты окончательно и которые, однако, в сотни раз более подготовлены к науке, чем рядовой студент. Какой резон закрывать двери университета для таких лиц! Кто от этого выигрывает!

Этим я хочу сказать, что с точки зрения и индивидуальной, и общественной пользы совершенно излишним является требование дипломов для поступления в средние или высшие учебные заведения. Двери храма науки должны быть открыты для всех. Пусть каждый туда входит свободно. Может ли он там оставаться или нет ― ύто покажет его работа. Если он окажется достаточно подготовленным, будет писать научные рефераты, работать над наукою и т.д. ― то значит он годен. Если этого не окажется ― тогда должен уйти. Система дипломов построена в презумпции неподготовленности недипломированного; это предположение теперь должно замениться презумпцией подготовленности. При таких условиях наука действительно будет доступна для всех, ее жаждущих. Удалены будут шлагбаумы, до сих пор не подпускавшие к ней народные массы.

Препятствием к осуществлению этой задачи может стать только недостаток учебных заведений. Этого недостатка должно быть. Государство должно ассигновать для этой цели суммы в сотни раз большие, чем теперь. Пора же понять, наконец, что в знании ― сила и спасение народа. Экономия здесь неуместна.

3) Рядом с этой реформой неизбежно проведение и другой ― это обеспечение народным массам материальной возможности для обучения и продолжения образования. Недостаток материальных средств ― вот то, что до сих пор служит главным препятствием на пути народных масс в их стремлении к образованию. Приходится удивляться тому, что все же из народа находились тысячи лиц, которые, голодая и нуждаясь во всем, сплошь и рядом надрывая свои силы и тратя их на кусок хлеба, находили возможным поступать, учиться и кончать высшую школу. С этой несправедливостью судьбы пора покончить. Государство, в своих собственных интересах, обязано придти здесь на помощь народу и создать денежный фонд, обеспечивающий каждому желающему учиться возможность своего существования. Нужда не должна стоять на пути к этой цели. Будет ли это сделано в виде фонда государственных стипендий, даваемых каждому, в ней нуждающемуся, и взыскиваемых с “стипендиата” по окончании ученья, будет ли это осуществлено в какой-либо иной форме ― не важно. Важна суть дела. А она такова, что осуществление ее - требование времени, диктуемое интересами самого государства. Расходы на это дело возместятся сторицею.

4) Рядом с этой задачей распространения знаний вширь неотложной является и иная задача ― роста знания вглубь, обеспечение для работников науки возможности спокойного научного творчества, новых изобретений, новых открытий, короче ― полного посвящения себя науке. До сих пор эта сторона дела у нас была в том же загоне, как и первая. Научные, специальные журналы не могли процветать, ибо частных средств не было, а государство не отпускало нужных для их издания сумм. Множество лиц, зарекомендовавших себя отличными работниками науки, принуждены были большую часть времени тратить на заработки, посвящая своей науке лишь остаток времени. В итоге они отрывались от науки и богатые силы пропадали даром. Число лабораторий и всевозможных научных институтов было до нелепости мало. Государство находило возможным тратить сотни тысяч на рептильные газеты и отказывало в средствах для лабораторий, научных журналов и для самих работников науки. Последняя, с его точки зрения, была роскошью, доступной лишь для обеспеченных классов. Посему этот путь, путь науки, для людей неимущих был поистине путем тяжелым, путем тернистым, путем лишений и испытаний.

Пора покончить и с этим порядком. Он несправедлив, вреден для государства, для науки и для самого прогресса человечества.

Таковы в схематических чертах огромные задачи, стоящие перед ведомством просвещения. В другое время они признаны были бы утопичными. Теперь ― достижение их не только возможно, но прямо необходимо.

Пора бросить систему “процеживания комаров” и накладывания заплат в деле реформирования разваливающегося здания народного просвещения. Необходимо на дело взглянуть шире и смелее.

Делает ли это министерство просвещения? Пока не видим. Сделает ли оно в будущем? Посмотрим.


*Питирим Сорокин. “Воля народа”. № 51, 28 июня 1917 г.


ЗАМЕТКИ СОЦИОЛОГА*

СЛАВЯНОФИЛЬСТВО НАИЗНАНКУ

Когда-то Достоевский сказал: “Дайте русскому школьнику, ничего не знающему в астрономии, карту неба, и он на второй день принесет вам ее исправленной”.

Эта характерная для нас, русских, черта всего резче выявилась в славянофильстве как цельном мировоззрении относительно спасительной роли России и ее превосходстве по сравнению с западными народами.

“Россия покорит мир своими порядками”, восклицал Кошелев.

“Мы вынесем из Европы шестую часть мира... Зерно будущего развития человечества. Россия может сделаться орудием Провидения”, писал Шевырев, противопоставляя Россию “гнилому Западу”.

“Моему отечеству суждено явить миру плоды вожделенного вселенского просвещения и освятить западную пытливость восточной верой”, с той же самонадеянностью писал и Погодин.

Еще резче ту же мысль выражали Краевский, Киреевский, Одоевский, Аксаков и другие славянофилы. “Народ ― богоносец”, кратко заявлял Аксаков. “Могущество сил, уделенных нам Провидением, так огромно, что его хватило бы не только на наше собственное усовершенствование, но и на то, чтобы влить в человечество целый мир новых идей, оздоровить Запад и спасти его. “Будет русское завоевание Европы, писал Одоевский, но духовное, ибо один русский ум может соединить хаос европейской учености, отрясти прах всех авторитетов и превзойти их”.

Все славянофильство было проникнуто идеей, что Россия выше других народов, что ей почти нечему учиться у Запада, тогда как Западу есть чему поучиться у нас, что Запад прогнил и что задача нашей страны ― спасти Запад и человечество, придти им на помощь.

Все это говорилось убежденно и искренне. “Русский школьник”, в лице славянофилов, только что кое-чему научившийся у Запада, уже третировал его, и, в своем лице, бедную, темную, крепостную Россию, возводил на роль учителя и спасителя “прогнившего, запутавшегося в своих умствованиях” Запада.

Эта картина достойна внимания. О ней не мешает вспомнить и теперь, ибо славянофильство в различных формах не умирало и живет до сих пор. Теперь же оно в особой моде.

Говоря это, я имею в виду, прежде всего, большевизм наших дней, а косвенно и значительную часть нашей революционной демократии.

Разве большевизм не представляет того же славянофильства наизнанку? Вглядитесь в его идеологию, прислушайтесь к его фразеологии, к статьям, заданиям и речам большевиков и вы не можете не поразиться полным его сходством с основным содержанием славянофильства. “Русская революционная демократия - передовой авангард мирового социализма”.

“Мы застрельщики революции”.

“Мы должны придти на помощь западноевропейскому пролетариату в его борьбе с империализмом. Мы должны помочь ему”.

“Мы показали, как следует бороться за мир и вести классовую борьбу. Пусть наши западные товарищи поучатся у нас”.

“Мы должны спасти мир от войны и мы его спасем”.

“Пусть знает западный пролетариат, что в своей борьбе он может рассчитывать на наш опыт, уменье, волю и полную поддержку”

Эти гордые фразы - обычны в устах большевика. Ими грешила и значительная часть нашей революционной демократии.

Опьянев от удачи, возомнив себя и в деле “авангардом и передовым отрядом мирового социализма”, мы, подобно славянофилам, уверовали, что и впрямь мы спасители человечества, что западный пролетариат может рассчитывать на нашу великодушную поддержку, что мы милостиво готовы учить его и не отказываемся принять на себя великую миссию спасения человечества от войны и от всех зол империализма.

Уверовав в сие ― мы гордо обратились с воззваниями к “народам мира” и послали на Запад аргонавтов искать и добывать мир всему миру. Больше того. Согласно формуле Ленина, Россия уже переросла формы демократической республики. Она, по его мнению, может претендовать на большее: на правительство типа Парижской Коммуны. Запад еще не дорос до правительства, состоящего из социалистического большинства, а мы уже требуем диктатуры пролетариата. “Омещанившийся” Запад никак не додумался до явочного установления мира, мы додумались. Обуржуазившаяся западная демократия не посмела провозгласить и осуществить теперь же “беспощадную войну до победы над капиталом”. Большевики додумались. Они со смелостью “передового авангарда” изо дня в день провозглашают беспощадную войну крестьян с помещиками, рабочих с капиталистами и революционной демократии - с мировым империализмом.

Империалистический Запад не в силах восстановить Интернационал. Мы смело беремся за эту задачу.

Что же все это, как не славянофильство на изнанку? Разве нет здесь того же самомнения, которое было у славянофильства? Разве не идет здесь речь о той же провиденциальной роли России, которую вели и славянофилы? И кто это говорит? Марксисты, большевики, всегда упрекавшие народников в симпатии к славянофильству и требовавшие выварки России в фабричном котле.

Когда видишь, как маленькие, ничем не одаренные, ничего не давшие человечеству надевают на себя тогу спасителей мира, когда свихнувшиеся российские интеллигенты Луначарские и Троцкие, Ленины и Зиновьевы, и еще хуже того, люди подобные Поссе, всю жизнь блуждавшие в трех соснах, выступают в роли чуть ли не “Спартаков”, сиречь помазанников и избранных вождей мира, когда видишь, как темный, до 80% своих членов безграмотный, а в остальной части - едва умеющий читать и писать российский пролетариат, не имеющий опыта борьбы, под гипнозом революционной фразеологии всерьез начинает думать, что он и впрямь “передовой, самый просвещенный и самый лучший отряд Интернационала”, - когда видишь все это, невольно вспоминаются славянофилы и “русский школьник” Достоевского...

Когда же на митингах и в газетах слышишь эти речи и теперь - теперь, когда революция бьется в судорогах истощения, когда Россия гибнет от темноты, невежества, дикости, неуменья жить и неуменья созидать, когда жизнь наносит удар за ударом и показывает всю нашу отсталость, невольно становится досадно, становится неловко и за нашу революционную демократию, и за ее “вождей” перед западными собратьями и товарищами.

Если в прошлом претензии славянофилов едко были осмеяны рядом лиц и в особенности Чаадаевым, то что же могут сказать о нас западные вожди социализма и западный пролетариат.

Не вправе ли они повторить по нашему адресу слова великого Чаадаева: “Одинокие в мире, мы (русские) ничего не дали миру, мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума и все, что нам досталось от этого прогресса, исказили... Нам, русским, не достает последовательности в уме и мы не владеем силлогизмом Запада...Мы растем, но не созреваем, движемся вперед, но по кривой линии, которая не ведет к цели, мы подобны детям, которых не приучили правильно мыслить”. Не вправе ли будут западные товарищи, подобно Чаадаеву, и теперь сказать о нас: “Мы, русские, не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода, мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку. У нас нет традиций ни того, ни другого, и мы не затронуты всемирным воспитанием человечества”. Не могут ли они повторить и о нашей революции то же, что говорил великий западник о нашей истории: варварство, грубое невежество и свирепое и унизительное владычество искаженных и дурно понятых идей Запада.

Они вслух этого не говорят, ибо они достаточно воспитаны. Но дипломатичный и любезный отказ их идти на Стокгольмскую конференцию после проявления бессилья и неорганизованности нашего “передового авангарда” не есть ли молчаливый, но красноречивый приговор их над нами.


*Питирим Сорокин. “Воля народа”. № 116, Сентябрь 1917 г.


Copyright © Журнал социологии и социальной антропологии, 1998

HTML by Fedorov D.A. , 2002